Сквозь дикий грохот катастроф
Твой чистый голос, милый зов
Душа услышала когда-то...

Нет, не понять, не разгадать:
Проклятье или благодать,-
Но петь и гибнуть нам дано,
И песня с гибелью - одно.
Когда и лучшие мгновенья
Мы в жертву звукам отдаем -
Что ж? Погибаем мы от пенья
Или от гибели поем?

А нам простого счастья нет.
Тому, что с песней рождено,
Погибнуть в песне суждено... 

 С берлинской улицы
Вверху луна видна.
В берлинских улицах
Людская тень длинна.

Дома - как демоны,
Между домами - мрак;
Шеренги демонов,
И между них - сквозняк.

Дневные помыслы,
Дневные души - прочь:
Дневные помыслы
Перешагнули в ночь.

Опустошенные,
На перекрестки тьмы,
Как ведьмы, по трое
Тогда выходим мы.

Нечеловечий дух,
Нечеловечья речь -
И песьи головы
Поверх сутулых плеч.

Зеленой точкою
Глядит луна из глаз,
Сухим неистовством
Обуревая нас.

В асфальтном зеркале
Сухой и мутный блеск -
И электрический
Над волосами треск. 

 Пока душа в порыве юном,
Ее безгрешно обнажи,
Бесстрашно вверь болтливым струнам
Ее святые мятежи.

Будь нетерпим и ненавистен,
Провозглашая и трубя
Завоеванья новых истин,-
Они ведь новы для тебя.

Потом, когда в своем наитье
Разочаруешься слегка,
Воспой простое чаепитье,
Пыльцу на крыльях мотылька.

Твори уверенно и стройно,
Слова послушливые гни
И мир, обдуманный спокойно,
Благослави иль прокляни.

А под конец узнай, как чудно
Все вдруг по-новому понять,
Как упоительно и трудно,
Привыкши к слову,- замолчать. 

 Когда меня пред Божий суд
На черных дрогах повезут,
Смутятся нищие сердца
При виде моего лица.
Оно их тайно восхитит
И страх завистливый родит.
Тогда пред стеклами витрин
Из вас, быть может, не один,
Отстав от шествия, тайком,
Воображаясь мертвецом,
Украдкой так же сложит рот
И нос тихонько задерет,
И глаз полуприщурит свой,
Чтоб видеть, как закрыт другой.
Но свет (иль сумрак?) тайный тот
На чудака не снизойдет.
Не отразит румяный лик,
Чем я ужасен и велик:
Ни почивающих теней
На вещей бледности моей,
Ни беспощадного огня,
Который уж лизнул меня.
Последнюю мою примету
Чужому не отдам лицу...
Не подражайте мертвецу,
Как подражаете поэту. 

 По залам прохожу лениво.
Претит от истин и красот.
Еще невиданные дива,
Признаться, знаю наперед.

И как-то тяжко, больно даже
Душою жить - который раз? -
В кому-то снившемся пейзаже,
В когда-то промелькнувший час.

Все бьется человечий гений:
То вверх, то вниз. И то сказать:
От восхождений и падений
Уж позволительно устать.

Нет! Полно! Тяжелеют веки
Пред вереницею Мадонн,-
И так отрадно, что в аптеке
Есть кисленький пирамидон. 

* * *

 Горит звезда, дрожит эфир,
Таится ночь в пролеты арок.
Как не любить весь этот мир,
Невероятный Твой подарок?

Ты дал мне пять неверных чувств,
Ты дал мне время и пространтство,
Играет в мареве искусств
Моей души непостоянство.

И я творю из ничего
Твои моря, пустыни, горы,
Всю славу солнца Твоего,
Так ослепляющего взоры.

И разрушаю вдруг шутя
Всю эту пышную нелепость,
Как рушит малое дитя
Из карт построенную крепость. 

 Полузабытая отрада,
Ночной попойки благодать:
Хлебнешь - и ничего не надо,
Хлебнешь - и хочется опять.

И жизнь перед нетрезвым взглядом
Глубоко так обнажена,
Как эта гибкая спина
У женщины, сидящей рядом.

Я вижу тонкого хребта
Перебегающие звенья,
К ним припадаю на мгновенье -
И пудра мне пылит уста.

Смеется легкое созданье,
А мне отрадно сочетать
Неутешительное знанье
С блаженством ничего не знать. 

 Я наживляю мой крючок
Трепещущей звездой
Луна - мой белый поплавок
Над чёрною водой.
Сижу, старик, у тихих вод
И тихо так пою,
И солнце каждый день клюёт
На удочку мою.

А я веду его, веду
Весь день по небу, но
Под вечер, заглотав звезду,
Срывается оно.
И скоро звёзд моих запас
Истрачу я, рыбак.
Эй, берегитесь! В этот час
Охватит землю мрак. 

 Здесь, у этого колодца,
Поднесла ты мне две розы,
Я боялся страсти томной,
Алых роз твоих не принял.

Я сказал: "Прости, Алина,
Мне к лицу венок из лавров,
Да серебряные розы
Размышлений и мечтаний."

Больше нет Алины милой,
Пересох давно колодец,
Я ж лелеую одиноко
Голубую розу, старость.

Скоро в домик мой сойдутся
Все соседы и соседки
Посмотреть, как я забился
С белой, томной розой смерти. 

 Всю ночь мела метель, но утро ясно.
Еще воскресная по телу бродит лень.
У Благовещенья, на Бережках, обедня
еще не отошла.  Я выхожу во двор.
Как мало все: и домик, и дымок,
завившийся над крышей.  Сребро-розов
морозный пар.  Столпы его восходят
над головой, под самый купол неба,
как будто крылья ангелов гигантских.
И маленьким таким вдруг оказался
дородный мой сосед, Сергей Иваныч.
Он в полушубке, в валенках, дрова
Вокруг него разбросаны по снегу.
Обеими руками, напрягаясь,
тяжелый свой колун над головою
заносит он.  Но тук, тук, тук,- негромко
звучат удары.  Небо, снег и холод
звук поглощают. "С праздником, сосед."
"А, здравствуйте."  Я тоже расставляю
свои дрова.  Он тук - я тук.  Но вскоре
надоедает мне колоть, я выпрямляюсь
и говорю: "Постойте-ка минутку,
как будто музыка..."  Сергей Иваныч
перестает работать, голову слегка приподымает,
ничего не слышит, но слушает старательно.
"Должно быть, вам показалось," говорит он.
"Что Вы, да Вы прислушайтесь, так ясно слышно."
"Ну, может быть, военного хоронят,
только что-то мне не слыхать."  Но я не унимаюсь:
"Помилуйте, теперь совсем уж ясно...
И музыка идет как будто сверху...
Виолончель, и арфы, может быть.
Вот хорошо играют, не стучите."
И бедный мой Сергей Иваныч снова
перестает колоть.  Он ничего не слышит
Но мне мешать не хочет, и досады
старается не выказать.  Забавно:
стоит он посреди двора, боясь нарушить
неслышную симфонию.  И жалко
мне наконец становится его.
Я объявляю: "Кончилось".  Мы снова
за топоры беремся: тук, тук, тук.  А небо
такое же высокое. И также
в нем ангелы пернатые сияют. 

 Ухожу. На сердце - холод млеющий,
Высохла последняя слеза.
Дверь закрылась. Злобен ветер веющий,
Смотрит ночь беззвёздная в глаза.

Ухожу. Пойду немыми странами.
Знаю: на пути не обернусь.
Жизнь зовёт последними обманами...
Больше нет соблазнов: не вернусь. 

* * *

 Как выскажу моим косноязычьем
   Всю боль, весь яд?
Язык мой стал звериным или птичьим,
   Уста молчат.

И ничего не нужно мне н свете,
   И стыдно мне,
Что суждены мне вечно пытки эти
   В его огне;

Что даже смертью, гордой, своевольной,
   Не вырвусь я;
Что и она - такой же, хоть окольный,
   Путь бытия. 

* * *

 Леди долго руки мыла,
Леди крепко руки терла.
Эта леди не забыла
Окровавленного горла.

Леди, леди! Вы как птица
Бьетесь на бессонном ложе.
Триста лет уж вам не спится -
Мне лет шесть не спится тоже. 

ПРОБОЧКА

 Пробочка под крепким йодом!
Как ты скоро перетлела!
Так вот и душа незримо
Жжет и разъедает тело.